Кастанеда стирание личной. Cтирание личной истории

Стирание личной истории представляет собой самое, пожалуй, обобщенное из неделаний собственного «я». Оно объемлет все техники неделания и подразумевает ликвидацию причинно-следственных связей между прошлым и настоящим.

Дон Хуан предлагает Карлосу заняться стиранием его личной истории. При этом он ссылается не только на необходимость для Карлоса изменить свой образ жизни и способ бытия, но и на то, что подобное изменение может иметь результатом разрушение предопределенности прошлым, тем, что маг назвал «личной историей».

Идея кажется нам странной не только потому, что нам привычно думать о прошлом как о фундаменте, на котором зиждется здание настоящего, но и потому, что мы привыкли считать свое прошлое чем-то неизменным, - что дает нам прекрасный повод ничего в нем не менять. Работая с группами, я не перестаю удивляться, как люди вновь и вновь заявляют, что хотят измениться, и в то же время делают все возможное, чтобы остаться теми же. Большую часть времени они тратят на оправдание собственного прошлого: «Это потому, что я так и не научился дисциплинировать себя» , «Это потому, что я всегда был слабым» , «Это потому, что родители всегда слишком сильно опекали меня» . Это потому, это потому... И «это потому» всегда оказывается как-то связанным с прошлым.

Стирание личной истории представляет собой магическую возможность, которая с трудом поддается объяснению рациональным логическим мышлением. Сотрите прошлое - не пытайтесь преодолеть его, просто сотрите. Это не означает, что мы можем стереть сами события, которые когда-то в прошлом случились в нашей жизни. Скорее это разрыв связей, которые мы с ними установили и которые наиболее очевидным образом проявляются в нашем способе бытия и образе жизни.

Если личная история - главное препятствие на пути к изменению, то возможность стереть ее открывает дверь к свободе.

Пытаясь освоить новые способы поведения, мы ощущаем сопротивление - оно проистекает из убеждения в своей неспособности сделать что-то, выходящее за рамки списка когда-либо совершенных нами действий. Мы сопротивляемся переменам. И когда мы пытаемся изменить себя, то обнаруживаем, что главное препятствие, стоящее на этом пути, - наша личная история. Семья и друзья также сопротивляются происходящим в нас изменениям; они хорошо знакомы с нашей личной историей и не позволяют нам действовать за пределами налагаемых ею ограничений. Встреча с неизвестным ставит их лицом к лицу с проблемой - они не знают как вести себя в ситуации, правилам поведения в которой они не обучены, и потому стараются избегать такой ситуации.

На память приходит довольно драматический пример. Несколько лет назад в моем практикуме принимала участие 19-летняя женщина. Ее жизнь была полна проблем - пристрастие к наркотикам, алкоголизм, отсутствие работы, плохие отношения в семье и так далее. Я застал ее погруженной в самоубийственную депрессию, совершенно ослабленную разрушительными привычками. Со временем, приложив усилия, она смогла преодолеть свои проблемы. Она боролась за изменения, отказалась от алкоголя и наркотиков, нашла работу, и мало-помалу ее энергия восстановилась. Однако в результате происшедших с ней изменений ее проблемы с домашними начали усиливаться. Конфликты в семье становились все острее. Однажды она рассказала о ссоре со старшим братом, который обрушился на нее за ее поведение, показавшееся тому весьма странным. Семья не знала, где она проводит свободное время, кто ее новые друзья и каковы причины случившихся с ней неожиданных перемен. Они настолько привыкли считать ее «неисправимой», что нежданно-негаданно и таинственно происшедшее изменение очень встревожило их. Они не могли ее простить. Брат сказал ей: «Что с тобой происходит? Ты сошла с ума, я просто не могу тебя понять! Раньше ты была лучше; будь уж лучше алкоголичкой и наркоманкой, только не сумасшедшей» . В конце концов, она выбрала независимость и стала жить собственной жизнью.

Борьба за стирание личной истории - это борьба не только против некоторых въевшихся в сознание элементов нашего бытия: тех, что дают ощущение безопасности, поддерживая тем самым существование эго в той реальности, которая может быть приятна или не очень приятна, однако, по крайней мере, нам знакома. Это борьба с историей, ставшей частью нашего сознания в результате действий наших близких, кому она также дает ощущение безопасности. Нет ничего опаснее для эго, нежели общение с кем-то, кто не поддается классификации. Личная история снабжает нас несколькими ярлыками, с помощью которых мы определяем собственную персону, что позволяет нам свести себя всего лишь к нескольким характеристикам. Точно так же мы классифицируем всех, кто нас окружает, используя для этого аналогичные ярлыки, предоставляемые нам прошлым этих людей, истинным или воображаемым. Коль скоро мы не можем иметь дело с таинственным, мы предпочитаем иметь дело с ярлыками. Поэтому нас никто не удивляет. Чем быстрее мы способны классифицировать людей, тем больше мы уверены в себе.

Утрата основанной на нашей личной истории уверенности относительно того, кем мы на самом деле являемся, вполне согласуется и взаимно дополняется утратой уверенности в том, что мы считали реальным миром. Мы вновь обнаруживаем, что и реальность эго, и внешняя реальность - всего лишь описания. Таким образом, процесс стирания применим не только к личной истории, но и к нашему обычному описанию мира.

Лежащее за пределами описаний поле битвы - это область неизвестного, область, где ничего не известно заранее; это не наше «я» и не внешний мир. Это место, где мы можем творить, выбирать и быть всем, чем захотим. Это область свободы.

Эго: словесный портрет (22)

Данная техника представляет собой одиночное упражнение, которое полезно для вас, и, кроме того, может быть с успехом использовано как подготовительное упражнение к различным видам неделаний собственного «я», таким как индивидуализированные неделания. Она предполагает составление возможно более схожего с оригиналом письменного портрета вашей личности и образа жизни - но составлен он должен быть в третьем лице, как будто вы говорите о ком-то другом. Описание должно содержать следующие позиции:

• Возраст
• Физические характеристики
• Манера одеваться
• Способ бытия
• Состояние здоровья
• Часто посещаемые места
• Избегаемые места
• Часто испытываемые настроения
• Тип людей, к которым вы испытывает влечение
• Тип людей, которых вы избегаете
• Виды работ, выполнявшихся в прошлом; какую работу вы делаете сейчас
• Характеристики эмоциональной жизни
• Вид имиджа, проецируемого на внешний мир
• Повседневно повторяющиеся события
• Структура внутренних повторяющихся событий (циклические повторения)
• Манера говорить
• Излюбленные темы разговоров
• Способ проведения свободного времени
• Подход к сексуальности
• Материальное положение
• Основные достоинства
• Основные недостатки
• Лучшие из поступков
• Худшие из поступков
• Лучшее, что с вами случилось
• Худшее, что с вами случилось

Комментарий к технике

Очень важно вести описание от третьего лица и выполнить эту работу, оставаясь настолько холодным и скрупулезным, насколько окажется возможным. Следует сохранять совершенно беспристрастное отношение, как будто речь идет о человеке, к которому вы не испытываете ни симпатии, ни неприязни. Если подойти к этой работе с полной ответственностью, то можно без особого труда получить описание нашего эго; вне всякого сомнения, эго представляет собой лишь описание, поддерживаемое нашими поступками. С того момента как мы углубимся в практику неделания, то, что было нам известно как «я», предстанет в своем истинном обличий: как всего лишь описание - подобное тому, что мы зафиксировали на бумаге, - которое вполне можно изменить или просто отбросить.

Начинаем стирание самих себя (23)

Первые указания дона Хуана относительно стирания личной истории можно использовать в качестве вводных упражнений для всех, кто заинтересован в освобождении от ограничений личной истории:

1. Не рассказывайте без осознанного намерения о своих занятиях другим людям, поскольку это побуждение основано на желании эго самоутвердиться, что укрепляет личную историю.

2. Начните общаться не только с теми, кто хорошо вас знает, но и с теми, кто еще не подверг вас классификации в соответствии с общим для вас прошлым.

3. Избегайте ситуаций, в которых от вас могут потребоваться объяснения и оправдания; тактично отказывайте всем, кто станет требовать каких-либо объяснений.

4. Никому не открывайте своих замыслов. Вряд ли стоит что-то скрывать, если все знают, что вы что-то скрываете.

Лгать самому себе (24)

Данная техника сознательного обмана самого себя как формы неделания доказала свою высокую эффективность, особенно в случаях, когда требуется освободить собственное «я» от саморазрушающих аспектов личной истории, - тех, которые создают ваш «ужасный» облик. Я рекомендовал эту технику тем, кто проявлял высокий уровень самоосуждения., полагая, что они самые худшие люди в мире.

1. Начните с составления инвентарного списка своих мыслей за период в восемь дней. Если вы переживаете что-то вроде кризиса самоуничижения, будет вполне достаточно и трех дней.

2. Напротив самых характерных для вас отрицательных мыслей напишите прямо обратные по смыслу комплименты в свой адрес, например:

3. В течение периода длительностью от одной до трех недель (в зависимости от тяжести случая) как можно чаще повторяйте себе эти лживые комплименты. Относитесь к ним так, как если бы они были правдой. Если представится случай, повторите что вы думаете о себе, кому-нибудь еще, не сообщая, разумеется, что все это ложь. Первое, что вы будете делать, поднявшись с кровати утром, и последнее, что вы станете делать перед тем, как лечь в кровать вечером, - повторяйте вслух эти лживые комплименты, стоя перед зеркалом и глядя на свое отражение. И то, что все это ложь, не должно иметь для вас ни малейшего значения.

Личная история – это система представлений о себе, с встроенными в неё стереотипами мышления и поведения, ограничивающими сознание. Личная история – это то, что заставляет человека действовать по определённым условиям, то, что ограничивает его сознание рамками субъективного представления о себе и окружающем, это система привязанностей эго, посредством которой человек непрерывно создаёт новые привязанности.

Эго-центрическая логика создаёт и укрепляет личную историю, посредством которой человек презентует самость. Ментальный диалог активизирует элементы и связи системы личной истории, зацикливая сознание на отработке амбиций эго. Страх заставляет человека цепляться за элементы личной истории, и бояться расстаться со своими иллюзиями. Человек ищет опору в устоявшихся элементах личной истории. Привычные, стабильные схемы, ограничивающие его жизнь, внушают ему иллюзию надёжности и безопасности. Он ищет убежище от своих невзгод в иллюзиях и ублажении страстей, в следовании программам эго-истории.

Личная история является набором индульгенций, ограничивающих осознанность, препятствующих свободному непредвзятому отношению к себе и окружающему. Человек отождествляет себя с коллекцией воспоминаний и интерпретаций, воспринимая себя как носитель стереотипов, посредством которых программирует свою жизнь. Сознание человека запрограммировано описанием мира и описанием самого себя. Описание себя отражает собственные представления о себе и инсталлированные в сознание социумом программы эго-существования. Описание себя и описание мира основаны на ментальном моделировании элементами программ сферы тоналя. Описание себя – это система представлений, отражающих отождествление с эго.

Сознание полностью поглощено описаниями, отражающими ограниченные позиции индивидуальной и коллективной систем познания.

«- Видишь ли, - продолжал он, - наш выбор ограничен: либо мы принимаем, что все реально и определенно, либо – нет. Если мы выбираем первое, то, в конце концов,смертельно устаем и от себя самих, и от всего, что нас окружает. Если же мы выбираем стереть личную историю, то все вокруг нас погружается в туман. Это восхитительное и таинственное состояние, когда никто, даже ты сам, не знает, откуда выскочит кролик»
К. Кастанеда, “Путешествие в Икстлан”.

Воин избавляется от стереотипов, связей со своим прошлым и будущим. Освобождаясь от прежних установок, привычек, эмоций он стирает личную историю, описание мира. Во взаимоотношениях с остальными людьми воин формирует о себе неопределённое мнение, создаёт туманность и неизвестность относительно своей истории.

«В помощь стиранию личной истории воин, как учитель, должен обучить своего ученика трем техникам. Они заключаются в избавлении от чувства собственной важности, принятии ответственности за свои поступки и использовании смерти как советчика. Без благоприятного эффекта этих техник стирание личной истории может вызвать в ученике неустойчивость, ненужную и вредную двойственность относительно самого себя и своих поступков»

Соглашение с обыденным описанием мира ограничивает энергетическое взаимодействие, ослабляя человека, который, не имея достаточного количества силы не в состоянии постичь иллюзорности и обусловленности своей жизни программами социальной интерпретации.

Соглашение с иллюзией мироописания, огранивающей энергообмен, формирует иллюзию бессилия. Следование эго-программам усугубляет зацикленность на иллюзии бессилия. Страх и жалость к себе, вызванные верой в иллюзию своего бессилия являются причиной создания личной истории. Стирание личной истории производится осознанием иллюзорности позиции слабости, избавлением от страха и жалости. Жалость к себе вызывает страдания, которые человек пытается скрыть и компенсировать посредством важности, безответственности и забвения осознания присутствия смерти.

«Стирание личнойистории и три сопутствующие ей техники являются средствами магов для изменения фасадов элементов острова. Например, стиранием личной истории ты отрицал использование жалости к самому себе. Для того чтобы жалость к себе сработала, тебе необходимо быть важным, безответственным и бессмертным. Когда эти чувства каким-либо образом изменены, ты уже не можешь жалеть самого себя»
К. Кастанеда, “Сказки о силе”.

Важность, безответственность и мнимое бессмертие направлены на защиту и культивацию жалости и страха от иллюзии бессилия. Разрушение программ важности, мнимого бессмертия и безответственности устраняет жалость к себе, способствует стиранию личной истории, стиранию иллюзии безвольного существования.

Чувство собственной важности является фактором, скрепляющим структуру личной истории. Посредством важности, пытаясь убедить себя и окружающих в своей значительности, человек хочет скрыть свой страх и жалость к себе, вызванные иллюзией бессилия. Он озабочен неуверенностью в себе, исходящей из соглашения с иллюзией своей беспомощности, и пытаясь скрыть чувства страха, незначительности, преподносит себя значительным, обладающим массой бесценных достоинств. Ум занят постоянным придумыванием важных психологических и физических качеств и поиском способов убеждения окружающих в несомненности своих достоинств. Важный человек, стараясь позиционировать себя как значительную фигуру, использует различные убеждающие средства, укрепляющие личную историю, с помощью которой он пытается спрятать свои недостатки.

«Чувство собственной важности - главнейший и самый могущественный из врагов человека. Его уязвляют и обижают действия либо посягательства со стороны ближних, и это делает его слабым. Чувство собственной важности заставляет человека всю его жизнь чувствовать себя кем-то или чем-то оскорбленным»
К. Кастанеда, “Колесо времени”.

Чувство собственной важности воин побеждает смирением, в котором отсутствуют жалость к себе, слабость и страх. Смирение воина – это принятие себя таким, какой есть и отказ от эгоцентрических амбиций. Уверенность в своей силе – это отказ от иллюзии бессилия, отказ от жалости и скрывающей её важности.

Безответственность является элементом, поддерживающим систему личной истории. Безответственный человек,перекладывающий ответственность на других является зависимым от них. Эта зависимость скрепляет элементы личной истории. Ответственность включает в себя предупреждение возникновения ошибок в своих действиях, контроль своих состоянийи ситуаций в целом. Воин исследует причины, побуждающие его к действиям, определяя их истинные мотивы. Он осознаёт причины своих поступков и событий, и принимает ответственность за последствия своих мыслей, слов и действий.

«Если воин что-то решил, он идет до конца, но при этом он непременно принимает на себя ответственность за то, что он делает. Что именно воин делает - значения не имеет, но он должен знать, зачем он это делает, и действовать без сомнений и сожалений»
К.Кастанеда, “Колесо времени”.

Обыденный человек безответственно относится к тому, что он делает и для чего делает. Страх от иллюзии бессилия и жалость к себе он пытается скрыть безответственностью и бездумностью в своих действиях. Пытаясь забыться от страха и жалости, он вытесняет их, игнорируя их, отвлекает себя своими обыденными мыслями, индульгируя и опутывая сознание привязанностями. Воин определяет, что побуждает его действовать в том или ином направлении: или это необходимые действия, посредством которых воин повышает уровень осознанности, или это амбиции эго, провоцирующие его на расход энергии и потерю контроля. Воин принимает ответственность за принятие своих решений.

Забвение осознания присутствия смерти отражает в человеке его скрытый страх смерти. От страха человек цепляется за элементы личной истории. Приоритет личной истории уменьшает страх. Человек, забывший о смерти, теряет трезвость и контроль, он легкомысленно считает, что его жизнь будет длиться долго. Вместо понимания непредсказуемости смерти и осознания возможностей выхода из иллюзии, человек занимается развитием иллюзорной картины, и продолжает далее деградировать, создавая новые связи личной истории.

Воин осознаёт, что смерть – неизбежный и серьёзный противник, который свидетельствует все его действия. И только смерть может дать воину трезвость и ясность. Он осознаёт возможность избавления от личной истории, возможность преодоления иллюзий, осознаёт способность противостояния слабости и деградации.

2. Стирание личной истории

Дон Хуан сидел на полу около двери своего дома спиной к стене. Он перевернул деревянную молочную флягу и попросил меня садиться и чувствовать себя, как дома. Я предложил ему пачку сигарет, которую я привез. Он сказал, что не курит, но подарок принял. Мы поговорили о холоде ночей в пустыне и на другие обычные темы.

Я спросил его, не мешаю ли я его нормальному распорядку. Он взглянул на меня с какой-то гримасой и сказал, что у него нет никакого распорядка и что я могу оставаться с ним до вечера, если хочу.

Я приготовил несколько опросных листов по генеалогии и родовым отношениям, и я хотел заполнить их с его помощью. Я составил также по этнографической литературе длинный список культурных черт, которые, как считалось, присущи индейцам этого района. Я хотел пройтись по списку вместе с ним и отметить все вопросы, которые были знакомы для него.

Я начал с опросных карт родовых отношений.

Как ты называл своего отца? – спросил я.

– Я называл его папа, – сказал он с очень серьезным лицом.

Я почувствовал легкое раздражение, но продолжал, думая, что он не понял.

Я показал ему опросный лист и объяснил, что один пропуск там оставлен для отца, а один – для матери. Я привел пример различных слов, которые используются в английском и испанском языках для того, чтобы называть отца и мать.

Я подумал, что, может быть, мне следовало начать с матери.

– Как ты называл свою мать? – спросил я.

– Я называл ее мама, – заметил он очень наивным тоном.

– Я имею в виду, какие другие слова ты использовал для того, чтобы назвать своего отца или мать? Как ты звал их? – сказал я, пытаясь быть терпеливым и вежливым. Он почесал голову и посмотрел на меня с глупым выражением.

– Ага, – сказал он. – тут ты меня поймал. Дай-ка мне подумать.

После минутного замешательства он, казалось, вспомнил что-то, и я приготовился записывать.

– Ну, сказал он, как если бы он был захвачен серьезной мыслью. – как еще я звал их? Я звал их эй-эй, папа! Эй-эй, мама!

Я рассмеялся против своего желания. Его выражение было действительно комичным, и в этот момент я не знал, то ли он был очень хитрый старик, который морочил мне голову, то ли он был действительно простачком. Используя все свое терпение, я объяснил ему, что это очень серьезный вопрос и что для моей работы очень важно заполнить все эти бланки. Я старался, чтобы он понял идею генеалогии и личной истории.

– Как звали твоего отца и твою мать? – спросил я. Он взглянул на меня ясными и добрыми глазами.

– Не трать время на эту муру, – сказал он мягко, но с неожиданной силой.

Я не знал, что сказать. Казалось, кто-то другой произнес эти слова. За секунду до этого он был ошарашенным глупым индейцем, чесавшим свою голову, и уже через мгновение он сменил роль. Я был глупым, а он смотрел на меня неописуемым взглядом, в котором не было ни раздражения, ни неприязни, ни ненависти, ни сожаления. Его глаза были добрыми, ясными и пронизывающими.

– У меня нет никакой личной истории, – сказал он после длинной паузы. – однажды я обнаружил, что не нуждаюсь больше в личной истории, также как пьянство, бросил ее.

Я не совсем понял, что он хотел сказать. Неожиданно я почувствовал себя неловко, под угрозой. Я напомнил ему, что он заверил меня в том, что я могу задавать ему вопросы. Он повторил, что он совсем не возражает против этого.

– У меня больше нет личной истории, – сказал он и взглянул на меня испытующе. – я бросил ее однажды, когда почувствовал, что в ней нет больше необходимости.

Я уставился на него, пытаясь найти скрытое значение его слов.

– Но как можно бросить свою личную историю? – спросил я в настроении поспорить.

– Сначала нужно иметь желание бросить ее, – сказал он, – А затем следует действовать гармонично, чтобы обрубить ее мало-помалу.

– Но зачем кто-либо будет иметь такое желание? – воскликнул я.

У меня была ужасно сильная привязанность к моей личной истории. Мои семейные корни были глубоки. Я честно чувствовал, что без них моя жизнь не имела бы ни цели, ни длительности.

– Может быть, тебе следует рассказать мне, что ты имеешь в виду под словами бросить личную историю, – сказал я.

– Разделаться с ней, вот что я имею в виду, – заметил он, как отрезал.

Продолжал настаивать, что не понимаю этого.

– Ну, возьмем тебя, например. Ты – яки, ты не можешь изменить этого.

– Разве я – яки? – спросил он, улыбаясь. – откуда ты знаешь это?

– Правда! – сказал я. – я не могу этого знать наверняка. Это так. Но ты знаешь это, и именно это имеет значение. Именно это делает личную историю. – я чувствовал, что загнал его в угол.

– Тот факт, что я знаю, являюсь я яки или нет, не делает его личной историей, – заметил он. – лишь тогда, когда еще кто-либо знает о нем, он становится личной историей. И уверяю тебя, что никто никогда этого не узнает наверняка.

Я кое-как записал, что он сказал. Я перестал записывать и взглянул на него. Я не мог составить представления о нем. Мысленно я пробежал через свои впечатления о нем. Загадочным и беспрецедентным образом он взглянул на меня во время нашей первой встречи. Очарование, с которым он утверждал, что получает согласие от всего, что его окружает, его раздражающий юмор и его алертность, его явно глупый вид, когда я расспрашивал его о его отце и матери, а затем эта неожиданная сила его утверждений, которые сразу отбросили меня.

– Ты не знаешь, что я такое, не так ли? – сказал он, как если бы читал мои мысли. – ты никогда не узнаешь, кто или что я есть, потому что я не имею личной истории.

Он спросил у меня, был ли у меня отец. Я сказал, что да. Он сказал, что мой отец был примером того, о чем он говорит. Он попросил меня вспомнить, что мой отец думал обо мне.

– Твой отец знал о тебе все, – сказал он, – поэтому он полностью распланировал тебя. Он знал, кто ты есть, и что ты делаешь. И нет такой силы на земле, которая могла бы заставить его изменить его мнение о тебе.

Дон Хуан сказал, что каждый, кто знал меня, имел обо мне свою идею, и что я питал эту идею всем, что я делал.

– Разве ты не видишь? – спросил он драматически. – ты должен обновлять свою личную историю, говоря своим родителям, своим родственникам и своим друзьям обо всем, что ты делаешь. С другой стороны, если у тебя нет личной истории, то никаких объяснений не требуется, никто не сердится, никто не разочаровывается в твоих поступках. И, более того, никто не пришпиливает тебя своими мыслями.

Внезапно идея стала ясной у меня в уме. Я почти знал это сам, но я никогда не рассматривал таких мыслей. Не иметь личной истории действительно было очень заманчивой концепцией, по крайней мере, на интеллектуальном уровне. Однако, это дало мне чувство одиночества, которое я нашел угрожающим и отвратительным. Мне хотелось обговорить с ним вопрос об этих моих чувствах, но я держался начеку. Что-то было ужасно неуместным в этой ситуации. Я чувствовал неловкость в том, что вступаю в философский спор со старым индейцем, который, очевидно, не имеет «интеллектуальности» студента университета. Каким-то образом он увел меня в сторону от моего первоначального намерения расспросить о его генеалогии.

– Я не знаю, каким образом мы разговариваем об этом, тогда как все, что я хотел узнать, так это несколько имен для моих бланков, – сказал я, пытаясь повернуть разговор к той теме, которую я хотел.

– Это очень просто, – сказал он. – способ, каким мы пришли к этому разговору, заключается в том, что я сказал, что задавать вопросы о прошлом человека – это явная ерунда.

Его тон был твердым. Я чувствовал, что нет способа уговорить его, поэтому я изменил свою тактику.

– Что же, эта идея не иметь личной истории, это то, что делают яки? – спросил я.

– Это то, что делаю я.

– Где ты научился этому?

– Я научился этому в течение своей жизни.

– Это твой отец научил тебя этому?

– Нет, скажем, что я научился этому сам, а теперь я собираюсь передать секрет этого тебе, чтобы ты не ушел сегодня с пустыми руками.

– Записывай, – сказал он покровительственно. – почему бы нет. Ты, кажется, чувствуешь себя более удобно в то время, когда пишешь.

Я взглянул на него, и мои глаза, должно быть, выдали мое замешательство. Он хлопнул себя по ляжкам и с удовольствием расхохотался.

– Самое лучшее, стереть всю личную историю, – сказал он, как бы давая мне время записывать, – потому что это сделает нас свободными от обволакивающих мыслей других людей.

Я не мог поверить, что он действительно сказал это. У меня был очень затруднительный момент. Он, должно быть, прочитал у меня на лице мое внутреннее замешательство и немедленно его использовал.

– Возьмем тебя, например, – продолжал он говорить. – как раз сейчас ты не знаешь, то ли ты приходишь, то ли уходишь, и это потому, что я стер свою личную историю. Мало-помалу я создал туман вокруг себя и вокруг своей жизни. И сейчас никто не знает наверняка, кто я есть и что я делаю.

– Но ты сам знаешь, кто ты есть, разве не так? – вставил я.

– Я, честное слово... Не знаю! – воскликнул он и покатился на пол, смеясь над моим удивленным взглядом.

Он довольно долго молчал, чтобы заставить меня поверить в то, что сейчас он скажет «я знаю», как я этого ожидал. Его неожиданный поворот был очень угрожающим для меня. Я действительно испугался.

– Это маленький секрет, который я собирался дать тебе сегодня, – сказал он тихим голосом, – никто не знает моей личной истории. Никто не знает, кто я есть и что я делаю. Даже я не знаю.

Он скосил глаза. Он не смотрел на меня, а куда-то выше моего правого плеча. Он сидел, скрестив ноги, спина его была прямой, и все же он казался расслабленным. В этот момент он был самим воплощением яростности. Я представил себе его индейским вождем, «краснокожим воином» в романтических легендах моего детства. Мой романтизм увел меня в сторону и крайне отчетливое чувство раздвоенности захватило меня. Я мог искренне сказать, что он мне очень нравится, и в то же самое время я мог сказать, что я смертельно боюсь его.

Он сохранял этот странный взгляд в течение долгого времени.

– Как я могу знать, кто я есть, когда я есть все это, – сказал он, указывая на окружающее жестом головы. Затем он взглянул на меня и улыбнулся.

– Мало-помалу ты должен создать туман вокруг себя. Ты должен стереть все вокруг себя до тех пор, пока ничего нельзя будет считать само собой разумеющимся. Пока ничего уже не останется наверняка или реального. Твоя проблема сейчас в том, что ты слишком реален. Твои усилия слишком реальны. Твои настроения слишком реальны. Не принимай вещи настолько сами собой разумеющимися. Ты должен начать стирать себя.

– Для чего? – спросил я ошеломлено.

Мне стало ясно, что он предписывает мне поведение. Всю свою жизнь я подходил к переломному моменту, когда кто-либо пытался сказать мне, что делать. Простая мысль о том, что мне будут говорить, что делать, вызывала во мне немедленно активный протест.

– Ты сказал мне, что хочешь изучать растения, – сказал он спокойно. – ты хочешь что-то получить даром? Что ты думаешь об этом? Мы условились, что ты будешь задавать мне вопросы, и я буду говорить тебе то, что я знаю. Если тебе это не нравится, то нам больше нечего сказать друг другу.

Его ужасная прямота вызывала во мне чувство протеста, но внутри себя я сознавался, что он прав.

– Давай тогда сделаем так, – продолжал он. – если ты хочешь изучать растения и поскольку о них действительно нечего сказать, то ты должен среди прочих вещей стереть свою личную историю.

– Как? – спросил я.

– Начни с простых вещей. Таких, как не говорить никому, что ты в действительности делаешь. Затем ты должен оставить всех, кто тебя хорошо знает. Таким образом, ты создашь туман вокруг себя.

– Но ведь это абсурдно! – протестовал я. – почему люди не должны знать обо мне? Что в этом плохого?

– Плохое здесь то, что, если они однажды тебя узнали, то ты уже становишься чем-то таким, что само собой разумеется, и, начиная с этого момента, ты уже не можешь порвать связь с их мыслями. Лично я люблю полную свободу – быть неизвестным. Никто не знает меня с застывшей уверенностью, так, как люди знают тебя, например.

– Но это было бы ложью.

– Мне нет дела до лжи или правды, – сказал он жестко. – ложь есть ложь, только если ты имеешь личную историю.

Я стал возражать, что мне не нравится намеренно мистифицировать людей или вводить их в заблуждение. Его ответом было то, что я и так всех ввожу в заблуждение.

Старик затронул больное место в моей жизни. Я не примкнул спросить его, что он имел в виду под этим, или откуда он узнал, что я все время ввожу людей в заблуждение. Я просто прореагировал на его заявления, защищаясь при помощи объяснения. Я сказал, что я с болью сознаю, что моя семья и мои друзья считают меня ненадежным, в то время, как в действительности я никогда в своей жизни не солгал.

– Ты всегда знал, как лгать, – сказал он. – и единственная вещь, которая отсутствовала, это то, что ты не знал, зачем это делать. Теперь ты знаешь.

Я запротестовал.

– Разве ты не видишь, что я действительно очень устал от того, что люди считают меня ненадежным, – сказал я.

– А ты действительно ненадежен, – заметил он с убеждением.

– Черт подери, это не так! – воскликнул я.

Мое настроение вместо того, чтобы подвести его к серьезности, заставило его истерически смеяться. Я действительно терпеть не мог этого старика за все его ужимки. К несчастью, он был прав относительно меня. Через некоторое время я успокоился, и он продолжал говорить.

Когда не имеешь личной истории, – объяснил он, – то ничего, что бы ты ни сказал, не может быть принято за ложь. Твоя беда в том, что ты вынужден объяснять все любому, импульсивно, и в то же время ты хочешь сохранить свежесть и новизну того, что ты делаешь. Что ж, поскольку ты не можешь быть восхищенным после того, как ты объяснил все, что ты делаешь, то ты лжешь для того, чтобы продолжить эти чувства.

Я был действительно ошеломлен масштабом нашего разговора. Я записал все его детали наилучшим образом как только смог, концентрируя внимание на том, что он говорит, вместо того, чтобы размышлять о собственной предвзятости или о его значении.

– С этого момента, – сказал он, – ты должен просто показывать людям все, что ты найдешь нужным им показывать, но при этом никогда не говорить точно, как ты это сделал.

– Я не могу держать секреты! – воскликнул я. – то, что ты говоришь, бесполезно для меня.

– Тогда изменись! – сказал он отрывисто, с яростным блеском в глазах.

Он выглядел, как странное дикое животное, и в то же время его мысли и слова были предельно связанными. Мое раздражение уступило место состоянию неприятного замешательства.

– Видишь, – продолжал он, – у нас есть только два выбора. Мы или принимаем все, как реальное, наверняка, или мы этого не делаем. Если мы следуем первому, то мы кончаем тем, что до смерти устаем от самих себя и от мира. Если мы последуем второму и сотрем личную историю, мы создадим туман вокруг нас, очень восхитительное и мистическое состояние, в котором никто не знает, откуда выскочит заяц, даже мы сами.

Я стал говорить о том, что стирание личной истории лишь увеличит наше чувство незащищенности.

– Когда ничего нет наверняка, мы остаемся алертными, навсегда на цыпочках, – сказал он. – не знать, за каким кустом прячется заяц, более восхитительно, чем вести себя так, как если бы мы знали все.

Он больше ни слова не говорил в течение очень долгого времени. Может быть, час прошел в полном молчании. Я не знал, что спрашивать. Наконец, он поднялся и попросил меня подвезти его в ближайший город.

Я не знал, почему, но наш разговор опустошил меня. У меня было такое чувство, будто бы я вот-вот засну. Он попросил меня остановиться по пути и сказал, что если я захочу расслабиться, то я должен забраться на плоскую вершину небольшого холма в стороне от дороги и лечь на живот головой к востоку. В его голосе, казалось, ощущалась спешка. Я не хотел спорить или, может быть, я просто был настолько усталым, что не мог даже говорить. Я забрался на холм и сделал так, как он предписывал.

Я спал только две или три минуты, но этого было достаточно, чтобы моя энергия возобновилась. Мы приехали к центру города, где он попросил меня ссадить его.

– Возвращайся, – сказал он, выходя из машины. – обязательно возвращайся.